Как читать медиа?
En

«Когда говоришь про буллинг, то это звучит как “Дракарис!”». Блогерки и психолог — о травле в интернете

В мире с кибербуллингом сталкиваются 65% взрослых и подростков, по данным исследования Microsoft (2016). При этом подростки подвержены травле в интернете чаще взрослых. В офлайне ситуация не оптимистичнее. Примерно 35% школьных учеников по всему миру (в России — 27,5%) сталкиваются с буллингом. Об этом говорится в исследовании НИУ ВШЭ.

DSCF7331.jpg

Каждый второй российский подросток становится свидетелем или жертвой онлайн-агрессии, а также жертвой груминга (получал просьбу выслать фото или видео в обнаженном виде, предложение поговорить на интимные темы), каждому седьмому угрожали физической расправой. Около половины московских подростков сталкиваются с кибербуллингом неоднократно.

В рамках проекта «Earth Is Flat — как читать медиа» Лана Гоготишвили встретилась с психологом и блогерками, чтобы обсудить их опыт кибербуллинга, узнать, как устроена травля, как ее прекратить и когда важно попросить о помощи.

Участницы:

Александра Бочавер, кандидат психологических наук, научный сотрудник Центра исследований современного детства Института образования НИУ ВШЭ, специалист центра «Перекресток»;

Дарья Серенко, феминистка, художница, преподавательница НИУ ВШЭ;

Мария Магдалена Тункара, феминистка, блогерка.

Модераторка беседы:

Лана Гоготишвили, редакторка EIF.

Даша: Я могу рассказать одну из историй, когда все началось с кибербуллинга, а закончилось офлайн. Несколько лет назад я пришла работать в одну библиотеку. У меня был внутренний подъем: за пару месяцев до этого я стала лучшим библиотекарем Москвы. Оказалось, что у этого [звания] есть свои издержки.

Профсоюз библиотеки, где я работала, получил контент про меня от анонимного «доброжелателя» — видео, найденное у меня на странице во «ВКонтакте» [оно было в открытом доступе], старое, где я сижу у себя дома на столе с бокалом вина и мой друг берет у меня воображаемое интервью и спрашивает: «Даша, что вы ненавидите больше всего?» Я говорю, что больше всего ненавижу мужчин и библиотеки. В тот момент я как раз уволилась со своей старой работы — по причине, что я ненавижу библиотеки.

Это видео разослали всем 240 сотрудникам по внутреннему документообороту как свидетельство нарушения этического кодекса библиотекаря. Я прихожу на работу, замечаю, что что-то изменилось. Со мной никто в лифте не здоровается. В кабинете мне говорят: «А ты уже знаешь, что произошло?»

Мне показали видео. После этого я побежала в туалет отдышаться. Мне повезло, что дирекция и юрист были на моей стороне. Но проблема была в том, что нужно было и другое общественное мнение.

Профсоюз предложил созвать общее собрание, где я выступлю с речью, а они проголосуют, работать мне дальше или нет. Дирекция сказала, что это товарищеский суд, не позволила голосование и рекомендовала выступить перед людьми.

Конечно, я хотела уволиться. Но я тогда вела один такой хороший проект, и мне так хотелось его сделать.

Настал день собрания, где финальная точка — моя речь, которую я писала два дня, валяясь на полу и рыдая. Я объяснила, что в тот момент не работала в библиотеке, что у меня не было цели оскорбить профессию, что в тот день мой отдел сократили и мы пили у меня дома на вечеринке. Это моя частная жизнь. И в конце, к сожалению, я разрыдалась. Хотя мне очень не хотелось, чтобы я рыдала. С тех пор все стали делать вид, что ничего не происходило. Но периодически эта ситуация всплывала. И всплывала она еще год, пока я не уволилась.

Саша: Сочувствую переживаниям Даши, это может быть очень тяжело. Если же рассмотреть ситуацию как абстрактную, она довольно типичная. Очень важно при разговорах с подростками о профилактике буллинга рекомендовать контролировать контент: не выкладывай в интернет то, что может быть найдено твоим будущим работодателем и может скомпрометировать тебя. В этой ситуации высок риск возможных нарушений границ потом, ведь, когда видео выложено в открытый доступ, любой человек случайно может это посмотреть — и это ошибка, которую, увы, может совершить каждый.

Лана: Почему это ошибка?

Саша: Это сложный вопрос. Когда выкладываешь личное видео, сложно представить себя в такой возможной ситуации, применить это к себе, представить, что потом будет очень неприятно. Мы живем в довольно прозрачном мире, где осталось все меньше каких-то закрытых пространств.

Лана: Может быть, наоборот, осуждение со стороны всяких институций личных постов — это неправильно? И лучше проводить профилактику с работодателями. Вести беседы о невмешательстве в частную жизнь сотрудников.

Саша: Я думаю, что возможны разные способы разрешения таких ситуаций в зависимости от уровня агрессии. Здесь похоже, что библиотекари восприняли это как некий агрессивный акт в свой адрес и были готовы активно защищать свою честь. Как ты думаешь, как было бы оптимальнее завершить эту ситуацию, чтобы она тебе больше не мешала жить?

DSCF7280.jpg
Дарья Серенко

Даша: Раз использовалась коллективная рассылка, то нужно использовать в ответ тоже коллективную рассылку. С очень четкой позицией руководства по этому вопросу. Позиция руководства была очень четкая, за что я благодарна. Здесь еще проблема в том, что никакой профилактики нет. То есть в целом люди рассматривают это не как травму, а как некое действие солидарности против чего-то.

Саша: К сожалению, у нас обычно мало практики коллективной поддержки. Симметричным откликом мог бы быть сбор каких-то поддерживающих сообщений от друзей, сотрудников — от кого-то, кто мог бы сообщить, что ситуация обстоит не так. Что произошел акт агрессии по отношению к Даше со стороны неизвестного, нашедшего видео и использовавшего его.

Даша: Часто буллинг в учреждениях остается внутри. Люди связаны новым слоем этики, это все нельзя выносить. И даже сейчас я не без опаски выношу это в публичное пространство, хотя я уже там не работаю. Если ты не получишь поддержки внутри, то ты и снаружи ее, скорее всего, не получишь, потому что у тебя зачастую нет возможности артикулировать во внешнее пространство, так как это угрожает тебе, рабочему месту или твоему работодателю.

DSCF7310.jpg
Александра Бочавер

Саша: Это одна из самых больших проблем, связанных с насилием — с любым, в том числе и с буллингом. У тех, кто оказался в позиции жертвы и свидетелей, есть тенденция замалчивать и никому не говорить. То, что это скрывается внутри семьи, организации, какого-то сообщества, позволяет насилию процветать и дальше. И как раз стратегия, которая помогает это останавливать, — это привлекать внешнюю поддержку, делать ситуацию насилия более открытой.

Лана: Какие обычно бывают последствия у травли?

Саша: Тяжелые. Они касаются не только тех, кто в роли жертвы травли, но и свидетелей и агрессоров. Сотрудники, получившие видео, наблюдавшие развитие ситуации, получили одновременно сигнал о том, что надо срочно закрыть свои видео и фотографии, где они с бокалом, в купальнике, в любом совершенно виде, желательно все закрыть. Они не хотели бы оказаться на месте Даши. Поэтому для них более безопасная стратегия — это не высовываться в этой ситуации, не заступаться. Это типично для ситуаций травли в школе. Совершенно аналогично, когда кто-то уже оказался в роли жертвы — никто не хочет с ним сидеть. Дети боятся включаться в поддержку, потому что это небезопасно.

Лана: Какие есть стадии травмирующего опыта? Когда ты внутри ситуации, когда все вроде разрешилось и как потом? Что в голове у человека происходит?

Саша: Есть много исследований именно о школьных ситуациях. Это долговременные негативные последствия — для жертвы в первую очередь. Это головные боли, боли в животе, тревожно-депрессивные симптомы, разные психосоматические нарушения и прочее. Снижение самооценки, тревожная симптоматика вплоть до суицидальных мыслей, поступков. Это, наверное, самый главный аргумент, когда мы разговариваем с разными специалистами, со взрослыми, которые работают с детьми, что надо останавливать [травлю], это не просто какой-то педагогический акт. Он не учит, а несет много вреда детям и взрослым.

Лана: Важно ли показывать в публичном поле, что ты стал жертвой травли, что тебе больно, что ситуация перешла границы?

Даша: Когда я говорю, то лучше понимаю, что произошло. Когда видишь чужие изумленные глаза, это убеждает тебя в том, что ты в своем уме. И очень важно убеждаться, что ты в своем уме. Потому что со временем все эти несправедливые вещи начинают казаться повседневностью: нормально, что твой работодатель цензурирует твои посты на фейсбуке, критикует твои фотографии в инстаграме. Но вообще-то это не нормально.

Я боюсь не того, что буду выглядеть как-то слабо или уязвимо. Мне, наоборот, кажется, что когда ты говоришь про буллинг, то это звучит как «Дракарис!». Все хочешь сжечь, и ты в этот момент даже с позиции какой-то странной силы выступаешь, которая некоторыми считывается не как сила, а как возможность тебя еще раз пнуть.

Но все больше и больше людей считают, что нормально об этом говорить. Это чувствуется.

Саша: Как можно помочь человеку, оказавшемуся в уязвимой позиции, когда его кто-то преследует публично? Что можно сделать, чтобы поддержать его?

Даша: Например, разных феминисток разделяют какие-то идеологические невероятные вещи, но если в публичное поле попадает кейс о насилии над женщиной, то я вижу, что наша коллективная политика — объединяться вокруг нее, в комментариях показывать, что поддерживающих людей много. Написать личное сообщение. Предложить помощь. Написать в какое-то крупное медиа материал, если у тебя есть такой ресурс.

Саша: Спасибо, Даша. Мне кажется, это очень важно. Во всех историях буллинга и кибербуллинга важную роль играют свидетели. Это не отношения работодателя и специалиста, журналиста и спикера. Это всегда борьба за внимание тех, кто как-то к этому относится или даже не хочет этого. В этом смысле очень важен, наверное, инструктаж тех, кто хотел бы помочь, включиться, но не очень понимает как. Потому что страшно, тревожно, не совсем однозначно. Поэтому я спрашиваю, что может сделать ребенок и взрослый, когда он сталкивается с тем, что кого-то на его глазах обижают.

Лана: Мария, расскажи, какие у тебя были случаи, когда ты сталкивалась с кибербуллингом из-за того, о чем рассказываешь в блоге.

DSCF7257.jpg
Мария Магдалена Тункара

Мария: В начале [существования блога] каждый раз, когда ко мне заходил какой-то хейтер, я с ним разговаривала, пыталась понять его. Потом, когда их стало пять в день, мне стало лень, я стала их банить. Потом я стала блокировать доступ к комментариям, чтобы они смотрели, мучились и ничего не могли сделать. Потом я написала резонансный пост про менспрединг [привычка некоторых мужчин сидеть в общественном транспорте, широко раздвинув ноги. — Прим. ред.]. А через несколько часов выложили видео, где девушка обливала мужчин, — фейковое. И все. Ко мне набежали... Я столько человек никогда не банила.

И тогда же я получила по лицу. Я возвращалась с йоги уставшая. Самый центр Петербурга, Невский проспект в минуте. Это был парень, относительно молодой, сразу убежал. И ты так стоишь — ничего даже не сделать особо.

Лана: Тебе стало тогда страшно? Ты поняла, что события связаны?

Мария: Да. Мне стало страшно, я перестала писать какие-то посты, которые могут вызвать вот такую реакцию. Если у меня есть выбор, то я про это лучше не напишу. У меня запоминающаяся внешность. Меня легко узнать на улице.

В интернете проще — все быстрее происходит. Поугорали над кем-то, потравили жестко. И по большому счету проходит неделя — и все. А когда я училась в школе, надо мной издевались фактически все годы. Я даже школу меняла, потому что в какой-то момент это стало невозможно. Надо мной издевался парень, у которого была судимость за убийство, но у него мама была какая-то высокопоставленная. Поэтому для меня то, что в интернете злые комментарии пишут, — это так...

Лана: Саша, как ты думаешь, такая короткая жизнь кибербуллинга означает, что он менее травмирующий, нежели буллинг годами в школе?

Саша: Не факт. Ситуации, что описывают девушки, разные и по воздействию, и по фактологии, и по способу реагирования тоже. Мне кажется, важна поддержка, что маме можно жаловаться, друзьям. Это про то, чтобы человек не оставался в одиночестве. Ключевая идея в том, что касается помощи жертвам травли, — нужно поддерживать их.

Лана: Один из методов борьбы с травлей — рассказать публично. А если ты не публичный человек?

Саша: Важно обозначать агрессору, что ты не беззащитен, что у тебя есть друзья, есть разные методы, которыми ты будешь отстаивать свою безопасность в случае чего. Для этого придуманы разные алгоритмы. Начиная от того, что предлагают сайты, какие-то технические решения, — заблокировать пользователя. Отправить жалобу тем, кто администрирует эти сайты, форумы и так далее.

Лана: Насколько конструктивно вступать в диалог с агрессором?

Саша: Я думаю, что это зависит от ситуации. Можно выстроить одношаговую коммуникацию и на основе одного агрессивного комментария написать развернутый ответ, объясняющий, почему ты так думаешь, почему нельзя так с тобой общаться, почему ты будешь предпринимать дальнейшие какие-то усилия.

В большей степени работа блогера или любой другой публичной фигуры — это работа со свидетелями — читателями, зрителями, слушателями. Не только с тем, кто пришел говорить какие-то гнусности, а с остальными людьми, которые могут чему-то научиться у тебя и что-то узнать у тебя, позаимствовать, присоединиться. Момент сплочения, идентификации объединений очень важен. Вот ты, Даша, говорила про феминисток, которые плечо к плечу сплачиваются — «ты обижаешь не конкретную Дашу, ты обижаешь нас». И можно от лица сообщества отвечать. А люди, которые читают аккаунты с трансляцией таких идей, думают, как к этому относиться, стоит ли присоединяться. Я думаю, что во многом эти коммуникации должны быть для них, а не для троллей.

Стиль, орфография и пунктуация автора сохранены.