Почему некорректный язык приводит к дегуманизации общества

05.07.2022
Поделиться:
Почему некорректный язык приводит к дегуманизации общества
Почему нельзя разделять слова и дела? Как СМИ, часто сами того не осознавая, транслируют пренебрежение к определенным группам общества? Каким образом насилие, становясь нормой в языке, неизбежно расцветает в действии? Объясняет Мария Бобылёва, журналистка портала «Такие дела» и автор книги о корректной лексике «Мы так говорим. Обидные слова и как их избежать»

Среди друзей и близких я известна как человек, который придирается к словам. Когда кто-то нарушает обещание и говорит «у меня не получилось», я сразу обращаю внимание на безличную конструкцию и говорю (мысленно или вслух — в зависимости от степени близости с человеком): «Это не у тебя не получилось — это ты не смог». Сломалось, разбилось, не вышло, показалось — таких отговорок много, и это не просто слова. Я убеждена, что избегая субъекта в выборе выражений, человек предпочитает не брать на себя ответственность, и вольно или невольно это отражается в его выборе лексики. 


Придирчивость к словам привела к тому, что в 2018 году я инициировала в издании «Такие дела» проект «Мы так не говорим» — онлайн-глоссарий корректного языка. Его главную мысль я бы сформулировла так: то, как мы говорим, что-то сообщает о нас самих. Поэтому, например, «бомж» и «бездомный» — это не синонимы, хотя вроде бы и означают одно и то же. Потому что два разных слова — это два разных посыла, транслирующие что-то и о говорящем, и об обществе, в котором он находится. 


Когда я вплотную занялась темой толерантного языка, я постоянно сталкивалась с рядом повторяющихся аргументов, почему использовать его не надо. Чаще всего говорят так: неважно, как мы называем человека или явление, главное то, как мы к нему относимся. Надо «делать дела», а не разговаривать. Но во-первых, противопоставление слов и дел ошибочно — аргумент «какая разница, что я говорю слово «инвалид», главное, что я соорудил пандус в подъезде своими руками» сразу устанавливает эту ложную дихотомию. А, во-вторых, слова, будучи отделены от дел, как будто кажутся чем-то невинным, а это не так.


Язык, которым мы привыкаем говорить, мы учим в социальной среде, и, прежде всего, из СМИ и соцсетей — которые уже давно те же средства массовой информации. Язык ненависти, которым пропитаны федеральные каналы («педерасты», «педофилы», «извращенцы», «понаехавшие») перестает восприниматься как что-то маргинальное. Уголовная лексика, которую используют официальные лица («воткнуть шило», «замучаетесь пыль глотать», «мочить в сортире», «жевать сопли») как бы легитимизируется: если так разговаривает руководство страны — нам тем более можно. И даже снисхождение и жалость к уязвимым группам, хотя часто преподносятся как что-то доброе, тоже по факту транслируют унижение. Например, называя свою программу «Откуда берутся кретины?» Елена Малышева будто бы хочет помочь и поговорить по-научному о детях с ментальными особенностями, но выходит настоящее оскорбление.


Толерантность общества к насилию начинается с самых невинных форм, но постепенно и неумолимо возрастает и укрепляется, как и любое привыкание. Сначала мы говорим «бомж» вместо «бездомный» — просто потому что так привыкли. Даун, инвалид, глухой, колясочник, наркоман, проститутка — казалось бы, что такого в этих словах? Мы ничего не имеем против, просто называем вещи своими именами! Зачем коверкать язык, заставляя себя произносить и писать «наркопотребитель», «секс-работник» или тем более «человек, использующий коляску»? Это всего лишь слова, зачем вы пристали ко мне и ограничиваете мою свободу слова? Беда в том, что все эти слова давно перестали обозначать просто диагнозы и состояния, а переросли в ругательства. Это легко проверить, если попробовать использовать их в переносном смысле: «ты одет как бомж», «она ведет себя как проститутка», «ты куда идешь, слепой что ли?»). Называя людей заведомо ругательными словами, мы перестаем видеть в них людей. А когда в другом человеке не видишь равного себе, то и поступать с ним можно как угодно — он же не такой, как ты, он заведомо хуже. 


Удивительно, но многие лингвисты выступают против корректной лексики. Так, например, Максим Кронгауз объясняет, что у русского слова «негр» нет и никогда не было негативной коннотации (что правда), и поэтому нам не стоит брать пример с США, где своя долгая история расизма привела к тому, что так называемое (точнее, уже давно не называемое, ибо под полным запретом) n-word давно и прочно заменилось политкорректным выражением african american. Они, мол, пусть делают с языком, что хотят, а у русского языка свои контексты и своя социальная реальность. Но мне кажется, хотим мы того или нет, но Россия участвует в мировых процессах, и русский язык быстро и успешно перенимает социальные веяния, многие из которых приходя с Запада. И это приводит к тому, что сейчас «негр» звучит уже неэтично даже у нас, где нет таких проблем (а есть другие). 


Лингвисты, с которыми я общалась на тему толерантной лексики, часто не знают многих современных слов и реалий. Например, один из них (очень известный!) говорит, что знать не хочет ничего о «транссексуалах или как там их, и вообще зачем все эти слова, если они относятся только к очень узкой маргинальной группе людей». Но получается странный парадокс — явления существуют, а ученые, которые занимаются языком, про него не в курсе. Тогда кто должен определять, какие слова использовать для называния людей и групп? Получается, сами представители этих групп, раз больше некому.     


Одна из таких уязвимых групп — женщины. Мы привыкли к тому, что СМИ годами и повсеместно транслируют клише про «прекрасный/слабый пол», «украшение коллектива», «достойная мать», «хорошая хозяйка». Давно стало нормой шутить про «женскую логику», «автоледи» и якобы склонность женщин к эмоциям, истерикам, слезам, сплетням и мелодраматизму. Глянцевые журналы постоянно критикуют знаменитых актрис: «запустила себя», «располнела», вышла на люди без косметики или посмела раздеться на пляже и показать свой целлюлит. Большинство людей настолько привыкли к этим нормам, что не видят их абсурдности, а если им на нее указать, то искренне не поймут, что же в тут плохого. 


А плохое — в том, что женщина априори выделяется в отдельную группу «с особенностями». Поэтому она должна делать определенный набор ожидаемых от нее вещей. Дальше механизм тот же — если это не равный мне субъект, а некий объект, то и делать с ним можно то, что я захочу. Сначала это может быть объект романтического преследования и завоевания (что само по себе обесценивает женщину как равного), затем обладания, а потом подчинения (завоеванная женщина быстро превращается в няню и прислугу). А если вдруг объект-женщина подает голос или делает что-то, выходящее за рамки отведенной ей роли — ее нужно поставить на место. Накричать, запереть, побить — каждый решает сам, но практика показывает, что градус и степень действия обычно повышается. Как результат — ужасающая статистика домашнего насилия. Впрочем, парадокс в том, что как раз официальной статистики в России нет (вспомним выражения «не выносить сор из избы», «бьет — значит любит»). Кстати, пословицы вроде «жену не бить — толку не быть» и «бей бабу молотом, будет баба золотом» довольно прочно укоренились в народном сознании, и эти идеи, пусть и более современным словами, транслируются и сегодня повсеместно.

002_слова2_1.jpeg


Показательно, что уязвимые группы четко видят связь между языком и действием, и потому первые начинают настаивать на том, а не ином словоупотреблении. Транс-активисты годами требуют не употреблять словосочетание «смена пола», а вместо этого говорить «трансгендерный переход». Специалисты фондов, помогающих детям с синдромом Дауна, настойчиво критикуют клише «солнечные дети», потому что оно лишает этих детей субъектности и выделяет их в некую слащавую жалостную группу. Феминистки настаивают на употреблении феминитивов, потому что ясно видят, как их отсутствие в языке лишает женщин видимости. И правда: если мы скажем «психолог Арутюнян», то 99 процентов людей представят себе мужчину, а не психологиню Зару Арутюнян. В 2020 году Нобелевскую премию по химии за разработку метода редактирования генома получила ученая Эммануэль Шарпантье. Буквально все СМИ написали про нее как про мужчину, каково же было удивление (и позор — СМИ потом быстро исправились), когда выяснилось, что это женщина. 


Казалось бы, все эти вопросы касаются лишь малого количества людей из этих уязвимых групп. Но «уязвимые» группы — это не просто какое-то маргинализированное меньшинство. С них все начинается, да — сначала неизбежно страдают самые слабые: люди в трудной жизненной ситуации, с физическими или ментальными ограничениями. Затем ненависть распространяется на разного рода «других» — представителей «неправильных» этносов (в языке это отражается постоянно — от «лиц кавказской национальности» до «гастарбайтеров», «жидов», «хачей», «косоглазых» и пр.) или, например, людей из всего спектра ЛГБТ+ (тут слов великое множество — от всем известных ругательств до широко распространенных «гомосексуалист», «нетрадиционная ориентация», «сексуальные меньшинства», «транс» и других.) Видите, как расширяется круг? Это уже могут быть вполне здоровые и обеспеченные «другие». Дальше — больше. Женщины, о которых я уже сказала, составляют, как мы помним, половину населения земли — и громкие дела о харассменте в Голливуде говорят о том, что даже самые богатые и знаменитые женщины не перестают быть уязвимой группой. 


Критерии, по которым одни вдруг перестают быть равноценны другим, могут множиться и видоизменяться, распространяясь на все большее количество людей, вбирая в себя все новые группы. Не те песни слушают, не ту одежду носят, не за ту партию голосуют, не те книжки читают — что угодно. И тот, кто вчера был наверху, спокойно презирая «бомжа из подворотни» (ведь тот заведомо недочеловек и точно сам виноват в том, что так опустился), завтра легко может стать по какому-то критерию таким же недочеловеком. Но тогда уже будет поздно — насилие, которое мы допускали в адрес самых слабых и беззащитных, еще на «невинном» уровне языка, окрепло, разрослось и требует новой пищи — «инвалидов» и «наркоманов» ему уже недостаточно.  


Можно ли что-то сделать, чтобы не допускать в своем языке насилия? Не поздно ли? Сделать, безусловно, можно многое. Во-первых, не разделять слова и дела — это логическая ловушка, ведущая к беде. Любить женщину и называть ее «телка» или «баба» невозможно. Донатить в «Ночлежку» и при этом называть ее подопечных «бомжами» нельзя. 


Во-вторых, помнить, что язык — это привычка. Человек, как правило, не любит нововведений и всячески им сопротивляется, так устроен наш мозг. Но новое не значит плохое. Да, поначалу оно неизбежно неудобно, и в языке в том числе. Например, чтобы начать говорить «сексуализированное насилие» вместо привычного штампа «сексуальное насилие», нужно сделать над собой некое усилие. Но его нужно сделать. Необходимо развести в сознании (личном и общественном) темы секса и насилия, и слову «сексуальный» — то есть приятный, возбуждающий — не место рядом со словом «насилие». То же самое с феминитивами — слово «директорка» режет слух только в первые 20-30 раз его прочтения/произнесения, а дальше происходит привыкание.


В-третьих, помнить про уважение к другим. Если мы случайно в автобусе наступим на ногу кому-то нам ненужному и незнакомому, мы ведь извинимся, так? (хочется надеяться) Так и со словами — если мы случайно кого-то обидели словом и назвали не так, как человеку комфортно, нетрудно же в следующий раз исправиться? Не нужно знать, понимать или любить этого человека, чтобы говорить с ним или про него с уважением. Не обязательно понимать, каково быть транс-человеком, чтобы прислушаться и не называть его транссексуалом и не употреблять магическую фразу «операция по смене пола». 


Невозможно измерить в процентах, насколько улучшится общество, если каждый конкретный человек возьмет и перестанет говорить неэтично. Можно продолжить считать, что «все равно от меня ничего не зависит, я песчинка в мировом океане, так зачем начинать». На мой взгляд, это гибельная логика. Она ведет ко всеобщему ощущению беспомощности, лишает людей субъектности и надежды. Давайте не будем ей поддаваться. 


Мне нравится совет Дмитрия Быкова: когда кажется, что все вокруг катится в бездну и сделать ничего невозможно, надо делать себя. Язык — это то, что нам принадлежит, и «делать себя» через язык может каждый, начиная прямо сейчас.

Иллюстрация на обложке: Анна Иванцова для КЧМ


Поделиться

Материалы по теме

Что такое критическое мышление? Это особая способность человека. Например, как способность хорошо танцевать. Одни люди танцуют лучше, другие хуже. Один может свое мышление использовать лучше, чем друг...
11.09.2021
Колонки
Зачем современному человеку критическое мышление

Материалы по теме